В мире, где улыбки стали нормой, а радость — обязательным правилом, жил человек, чья душа была словно вывернута наизнанку. Он не помнил, что такое солнечный свет в сердце, а смех окружающих казался ему странным, чужим языком. Его звали Лев, и он носил свою печаль как тяжёлый, но привычный плащ. Однажды к нему пришло известие: источник всеобщего счастья, таинственный Кристалл Ликования, дал трещину. Искусственная радость, которую он излучал, стала слишком яркой, слишком навязчивой. Люди, охваченные этим принудительным восторгом, забывали думать, творить, чувствовать что-либо, кроме пустого веселья. Мир погружался в хатор бездумного блаженства.
Ирония судьбы была беспощадной. Только тот, кто никогда не поддавался чарам Кристалла, кто знал цену настоящей, не поддельной грусти, мог подойти к нему и не сгореть в его слепящем свете. Лев, чьё сердце было полной противоположностью счастью, стал последней надеждой. Его путь лежал через Долину Постоянного Смеха, где воздух дрожал от безостановочного хохота, и Леса Забытых Слёз, высохшие от отсутствия печали. Он шёл, не чувствуя нарастающей эйфории, его внутренняя тьма служила щитом.
Встречи на пути лишь подтверждали его правоту. Учёный, захлёбываясь смехом, пытался объяснить, что все проблемы решены, но не мог выговорить ни слова связно. Художник рисовал одни и те же яркие мазки, утратив всякое вдохновение. Счастье стало тюрьмой без стен. Лев, неся в себе тихую горечь и спокойную ясность, видел то, чего не замечали другие: как угасает искра жизни в глазах людей. Он не нёс им нового горя — он вёл их к тишине, где снова можно было услышать шёпот собственной души.
Достигнув сердца Сияющего Пика, Лев увидел Кристалл. Он пульсировал нестерпимо-ярким, болезненным светом. Приближение было мучительным даже для него — будто тысячи невидимых игл вонзались в сознание. Но его собственная, выстраданная тишина внутри оказалась сильнее. Он не стал разрушать источник. Вместо этого, прикоснувшись к трещине рукой, полной немого опыта прожитых трудностей, он позволил Кристаллу впитать часть своей тихой, глубокой печали. Не для того, чтобы заразить мир тоской, а чтобы восстановить баланс.
Яркий свет смягчился, превратившись в тёплое, умиротворённое сияние. Давящее веселье рассеялось, уступив место спокойной радости, той, что приходит после честно пролитой слезы или глубокой мысли. Люди начали приходить в себя, оглядываясь с удивлением и лёгким смущением. Они снова могли грустить, мечтать, просто молчать. Лев, выполнив свою миссию, удалился. Он не стал счастливым — его предназначением было нести понимание. Иногда, чтобы оценить свет, нужны глаза, привыкшие к темноте. А чтобы спасти мир от слепящего счастья, требуется мудрость того, кто знает истинную цену каждой эмоции. Мир обрёл равновесие, а его самый несчастный человек — тихое, странное чувство, которое было очень далеко от ликования, но очень близко к миру.
